Константин просыпается не в своей кровати из красного дерева, а на школьном унитазе с телефоном у уха и чужим голосом в голове. Его тело — худое, слабое, чужое. Вместо эфира Варгона — унитазная кабинка, вместо храма Шэйлы — школа для неодарённых, куда его загнали подростками с мусорной корзиной. Он выбирается единственным доступным способом: ершиком, зубочисткой и привычкой не терять самообладания, даже когда не понимает, в каком мире очнулся.

Он был Первым Хранителем Храма Шэйлы, архимагиусом, привыкшим к власти и силе. Теперь — никто: квотный бедняк на первом этаже, без дара Суммы, без связей, без понимания местных порядков. Его прежняя жизнь оставила ему лишь острый слух, манипулятивную речь и непримиримую гордость. Но гордость в теле, которое выдыхается за пять минут бега, — обуза, а не оружие. Он учится ходить заново: читать чужие интонации, подбирать слова, не выдать себя в разговоре с матерью, которая пахнет слишком сильным парфюмом и верит, что её сын — жертва, а не тот, кто скормил старосте использованный платок.

Константин рискует остаться в ловушке навсегда — не только чужого тела, но и чужой роли. Школа не отпускает: квоты, этажи, очки влияния, кланы-спонсоры, аристократы в жёлтых смокингах и дети за забором из радиоактивной пустоши. Он может притворяться слабым, пока притворство не станет правдой. Или попытаться вернуть себе силу — но Сумма не пробуждается по желанию, а пистолеты здесь продаются в школьных автоматах, и такой мир не прощает тех, кто торопится. Он сел за компьютер вечером пятницы и понял: чтобы выбраться, придётся сначала пройти через то, от чего бежал — через школу, через систему, через людей, которые ещё не знают, что в их мир попал тот, кто привык командовать храмами.