Тит Степанович Хохряков ждёт Митрия Полунина к полудню, и Митрий приходит — потому что в кармане у него расписка на двести рублей ассигнациями, которых нет, и сено, под которое они взяты, сгорело ещё в мае. До этого он тридцать четыре года был другим человеком: строил компании, считал проценты, умирал в палате за большие деньги. Теперь он двадцатилетний мещанин в одних лаптях, с шишкой на затылке от копыта собственной лошади, которая ушла и не оглянулась. Мать Митрия сидит на крыльце с полудня. Сестра Митрия смотрит как свидетель. Дом чужой, но тело помнит калитку, забор, планку, под которую надо поднырнуть.

Хохряков встречает в задней комнатке с самоваром и синими цветочками на фарфоре. У него в сундуке лежит не только расписка Мити, но и старая закладная отца — сто пятьдесят рублей серебром, подписанная свидетелем семнадцатилетним Митей, который тогда ещё не понимал, какой след он ставит. Хохряков предлагает год в лавке приказчиком, жалованье, угол у Параски-стряпухи. Дом не трогает — пока. Закладную не предъявляет — пока. Семь дней на раздумье, до следующего вторника. Он покупает не долг. Он покупает человека, который этот долг несёт.

Митрий идёт от лавки медленно, чтобы город видел непобитого. У него две медные монеты, две женщины за занавеской и ночной шёпот матери, которое он унаследовал вместе с телом. Он умеет реструктурировать долги — делал это десятилетия. Но реструктурировать чужие ночи нельзя. Их можно только пережить иначе. Он не знает ещё, как войти в эту комнатку снова и что положить на стол рядом с закладной. Он знает только, что подпись под отцовской и подпись под сеном — это одна и та же дрожащая рука, которую кто-то научил подписываться за четыре года ожидания.