Мерфи потребовал от Уинстона Смита невозможного: сбежать из Океании в Евразию, где англичанин в розыске, и стать переводчиком для банды наёмников. Уинстон согласился не потому, что верил в успех, а потому, что у него не осталось ничего, кроме горечи после смерти жены и привычки выживать в теневой экономике. Теперь он сидел в заброшенной ферме вместе с бывшим морпехом Шоном, десантником Мартином и доктором Джонсоном, который сам бежал на восток — не от злобы, а от разочарования в том, что лечение детей превратилось в смертельную политику. Четверо мужчин ждали сигнала, чтобы переправить врача через море и выменять его на русского профессора с медицинским аппаратом; профессору кто-то из лондонских клиник обещал кафедру и влияние.

Обмен должен был пройти тихо: фиорд, норвежский проводник, заброшенная избушка, три-четыре часа и ноль выстрелов. Но Уинстон уже знал, что планы, построенные на чужой территории и чужом слове, редко держатся. Шотландские посредники, русские теневики, норвежские пограничники — каждый торговал тем, что не принадлежал ему, и каждый готов был перекроить сделку в свою пользу. Уинстон переводил русское радио, пристреливал карабин Симонова, учился отличать швейцарский камуфляж от французского и понимал, что его главное оружие здесь — не прицел, а способность говорить на языке, который остальные не знают.

Когда солдаты в русских шинелях выскочили из засады, Уинстон впервые за долгие годы снова оказался в перестрелке. Он ранил и был ранен, увидел, как профессор Смирнов ломает офицеру нос кулаком, и понял, что бегство превращается в бой. Шон остался прикрывать отход, Мартин утащил русского на плечах, а Уинстон оказался один на склоне с взводом норвежских пограничников и снайпером где-то выше. Он стрелял, чтобы выиграть время, и знал, что время кончается. Плен, пытки, расстрел — всё это он уже проходил в комнате 101. Второй раз страшнее первого.