Мрамор прижался к щеке, и мир взорвался болью — не смертельной, а какой-то новой, живой, пугающе реальной. Виктория закашлялась, хватая ртом воздух, и её руки рванулись к горлу. Там не было раны. Только бешено пульсирующая жилка под тонкой кожей. Ослепительный свет лился с потолка Зала Пробуждения, запах горящего шалфея ударил в ноздри, и в нескольких шагах от неё стояла Иззи — восемнадцатилетняя, наглая, поправляющая мамины жемчуга. Точь-в-точь как в тот день, когда всё пошло прахом. Виктория перевела взгляд на алтарь, где на бархатных подушках покоились два фамильных яйца, и внутри, глубоко в груди, что-то вспыхнуло — холодное, чистое, как лезвие. Она знала, что будет дальше. Она знала всё.

Виктория хочет одного: чтобы в этот раз история закончилась иначе. За её спиной — тридцать лет предательства, которые она прожила уже однажды. Тридцать лет улыбок на балах, поцелуев в щёку, бокалов шампанского с ядом. Она помнит, как сестра стояла над её умирающим телом и вытирала слёзы острием кинжала. Она помнит, как Иззи выхватывала фамильный браслет, как в глазах сестры плясало торжество. Теперь Виктория смотрит на алое яйцо, которое когда-то сделало её великой, и на чёрное, мёртвое, которое сделало Иззи невидимой. Она знает, что легенда рождается не из яйца — она выстраивается из крови. И она знает, что сестра, которая только что толкнула её к алтарю, понятия не имеет, насколько много она упускает.

Виктория теряет иллюзию, что месть может быть простой. Иззи тоже помнит — это открытие пришло в миг, когда сестра прижала рубиновую сферу к груди, и в её глазах плясало не просто триумф, а что-то темное, знающее. Теперь перед Викторией чёрное яйцо, ледяное, угловатое, абсолютно мёртвое на вид. Она уносит его в лес, в забытую хижину, в подвал, где пахнет сыростью и временем. Каждую полночь серебряный клинок касается ладони — три капли, ни больше, ни меньше. И под чёрной скорлупой, которую сестра презирала, бьётся сердце, замедлившее свой бег до одного удара в столетие.