Николай Гродеков, генерал-губернатор Приамурского края, встречает третью хабаровскую зиму в чужом теле и с чужим именем. За три года он выстроил машину управления, которая работает почти без сбоев: утренние сводки от Соломина, планы Селиванова, телеграммы Чичагова с Владивостока, уроки Воронина для Северцова. Он знает, что японская эскадра вышла на учения западнее Цусимы, и что эти учения — прелюдия. Он знает дату, которую никто в империи не знает: двадцать седьмого января тысяча девятьсот четвёртого года. У него остаётся десять месяцев и десять дней. К ноябрю всё должно стоять на местах.

Война приближается не стихийно, а по решениям, принятым в столицах и дворах. Гродеков видит это из своего кабинета с бронзовым львом на столе и фотографией государя у дальней стенки. Он видит, как Алексеев в наместниках занимается телеграммами о лесных концессиях, пока Чичагов в Сасебо отслеживает «Микасу». Он видит, как Воронин учит Северцова Виноградовке, где хлебная ссуда идёт из министерства в министерство, пока дети голодают. Гродеков строит заслоны: резерв на Ялу, курьерский путь через Якутск, ночные действия в обучении офицеров. Каждый заслон — ставка на то, что кто-то из тех, кто рядом, дорастёт до дела.

Гродеков уже не делит жизнь на «до» и «после». Но он всё ещё помнит воскресное утро в подмосковной квартире: Татьяна Ивановна в синем халате, пирожки с капустой, дети спят, за окном серое московское небо. Он пишет в тетради: «Татьяна Ивановна, ты со мной». Эти слова — не факт, а удержание. Удержание того, ради чего он здесь стоит, пока за окном идёт сухой снег, а где-то у чужих островов японская эскадра выходит в полной зимней мгле к чужой войне.