Алексей Сергеев решил, что проверит заместителя начальника СМЕРШа самостоятельно. Он напросился в командировку в Белоруссию, пообщался с бывшими сослуживцами этого человека и тайком изъял несколько его рукописных документов. Графолог, которого еле отыскали среди репрессированных специалистов, установил: более поздний документ написан другим человеком, скрупулёзно копировавшим почерк. Причём почерк принадлежал человеку лет пятидесяти, а не тридцатипятилетнему офицеру. Сергеев доложил начальству и получил приказ молчать.

Этот человек — попаданец из другого времени, чужак в чужой эпохе. Он помнит, чем кончится война, знает имена тех, кто погибнет зря, и не может смириться с беспомощностью советской авиации, с доносительством конструкторов, с тем, как страна готовится к катастрофе. Он лезет в чужую работу — авиапром, Генштаб, партийные кадры, — и каждый раз нарывается на врагов. Его методы резки: вечерние патрули бойцов по паркам с задержанием грабителей, массовые допросы под гипнозом, угрозы прокурорам. Он не умеет ждать разрешения сверху.

Сергеев теряет покой и, возможно, рассудок. На него совершают покушение в самом здании НКВД. Женщина, которую он сводит в «Коктейль-холл», смотрит на него чекистским взглядом. Сталин уже улыбается при упоминании его фамилии, но улыбка эта двусмысленна. Каждый новый рапорт — это новая порция врагов, и среди них те, кто умеет ждать.