Ларисе Георгиевне предъявили требование выжить. Она сидела в хрущёвке на четвёртом этаже, сжимая остывший чай, и разговаривала с фотографией мужа, когда мир качнулся и выбросил её из привычного одиночества. Она не ударилась об асфальт, а ушла под тёплую, тяжёлую воду, пахнущую цветочными маслами и лекарствами. Всплыв, она обнаружила себя в чужом теле — молодом, сильном, с огненно-рыжими волосами и изумрудными глазами. Служанка звала её Людмилой Львовной, а за дверью ждал муж, чей голос леденел, как Нева в декабре. Лариса поняла: она оказалась в 1901 году, в теле женщины, которая только что пыталась умереть.

Генрих Данилович — прокурор, человек в мундире и абсолютного порядка — смотрел на неё как на неисправную вещь. Его сын Эрик нёс в себе яд, сладкий и осторожный. Дом Рыльке дышал воском и тишиной, где каждый звук становился провинностью. Лариса, привыкшая к уважению учеников и робкому шёпоту коллег, оказалась запертой в роли капризной куклы, которую чистят и одевают, как дорогую лошадь. Но в этом теле, выстраданном корсетами и тайнами, билась память о Мише, о рояле в тесной московской квартире, о музыке, которая была единственной причиной дышать.

Лариса теряла Мишу вторично — теперь уже в расстоянии века, которое невозможно преодолеть. Она теряла своё имя, свою профессию, свою анемию, которая хотя бы была знакомой. В обмен ей дали чужое тело с чужим ребёнком под сердцем, чужой дневник со спорыньёй в щели пола и рояль «Беккер», на котором она однажды сыграла так, что хрусталь вздрогнул. Генрих стоял в дверях и слушал, как его жена извлекала из клавиш стихию, которой не могло уместиться в этой жизни. Теперь он смотрел на неё иначе — с подозрением, смешанным с невольным восхищением, и это внимание опаснее любого надзора. Лариса понимала, что ошиблась, выдав себя одной нотой, но отыграть назад уже было невозможно.