В тамбовском госпитале осенью сорок второго Иван Николаевич приходит к койке разведчика Козырева. Тот лежит на свежем белье за ширмой, оба глаза смотрят ясно — не так, как бывает после тяжёлых черепно-мозговых. Пальцем — к вопросительно поднятой брови, под которой шов, наложенный хирургом. Потом, вытаскивая слова, как тяжёлое сырое ведро из колодца, передаёт приветы с фронта под Воронежем и весть о Зинке, рвущейся туда же. Военфельдшер Оксана склоняется над ним материнским голосом, а Иван выходит — впереди три операции, три живых человека, которых нужно вернуть в строй.

Иван — военврач третьего ранга, попавший сюда из другого времени с памятью о будущем. Он знает, что Илизаров придумает свой аппарат через семь–восемь лет, и мечтает о толковых слесарях прямо сейчас. Он собирает раздробленное плечо сержанта по частям, как мозаику, спицами и проволокой. Он обманывает Смерть на короткой дистанции — в свою смену, в своё дежурство — и даёт шанс дойти до Берлина. Но эта же память делает его опасным: он написал письмо о пенициллине, о кристаллизации, о чудо-лекарстве, которого ещё нет. И теперь чекисты читают его слова по чёрно-белым квадратикам фотокопии.

Митряшов показывает ему фотографию Алёнки из Улан-Удэ — живой, с новой куклой — и тут же подкладывает лист с тем самым почерком. Митряшов ловит его за запястье, кладя большой палец на сонную артерию, и спрашивает про пенициллин. Иван отвечает правду, которую помнит из будущего: Флемминг, конец двадцатых, плесень. Подписывает бумагу о секретности правой рукой, не той, что писала письмо левой после перелома на третьем курсе. Митряшов ждёт внизу и спрашивает ночью: письмо ты писал. Иван отвечает нет, не шевелясь, и слышит, как тот отворачивается к стене.