В лагерь под Смоленском вбежал лесник без шапки, в грязи до колен, с тетрадным листом, исписанным крупным дрожащим почерком. Он нашёл в болоте старый дуб, заглянул в дупло и увидел доску с письменами. Доска треснула у него в руках, но он успел переписать знаки и набросать перевод. Фотографию этого листа прислал Алексей Б., филолог из Москвы, специалист по древнерусской поэтике. Он сидел за столом, прищуривался на экран телефона и чувствовал, как что-то знакомое и забытое тянется к нему из текста, написанного человеком, который умер двенадцать веков назад.

Алексей всю жизнь ждал такой находки. Он презирал поддельные древности — «Велесову книгу» с её нелепой графикой, «Боянов гимн» с поздней лексикой, — и мечтал о тексте, который нельзя будет уличить в подделке. Теперь он держит в руках то, чего не должно было сохраниться: слова из дохристианской глубины, записанные до того, как церковь начала сжигать «богомерзкие книги». Но Алексей не готов к тому, что текст окажется не мифологической прозой и не космогонией, а чем-то другим, чем-то, что знает о нём больше, чем он сам.

Текст говорит о человеке, который вылез из земли и пошёл по лесу, и Алексей узнаёт в нём себя — не метафорой, а буквально, по имени, по дате рождения, по шраму на левой руке. Он пытается убедить себя, что лесник подделал, что археолог разыгрывает, что он сам сошёл с ума. Но он продолжает читать строки, и с каждой новой Алексей теряет уверенность в том, кем он был до этого утра, и в том, что ещё возможно остановиться.