Корнелий Крюйс стоял на палубе «Скорпиона» и смотрел, как белая пелена поглощает горизонт. Вице-адмирал пережил десятки штормов, два абордажа, годы в плену — но никогда море не вело себя так. Туман пришёл без ветра, оглушил всех на корабле, подбросил сотни тонн дерева и железа в воздух и швырнул обратно в ледяную воду. Когда пелена рассеялась, берег оказался пуст. Таганрог исчез — город, который Крюйс строил три года, которому царь приделал свою жизнь. На его месте — заросли, развалины, ранняя весна вместо августа. А в ста футах от борта человек в зелёной одежде крутил руль своей железной лодки, глаза за стеклянными кругами, и удирал быстрее любой галеры.

Норвежец по происхождению, голландец по паспорту, русский по присяге — Крюйс привык быть чужим среди чужих. Он выучил новый язык, новые обычаи, новую меру подчинения. Но здесь, в этом вывернутом времени, его опыт обесценился вдвойне. Он не знал, как вести корабли по речному лиману, который вдруг стал чужим. Не понимал, почему царь, обычно скрывающийся за спинами доверенных лиц, вышел на первый план и сам отдавал приказы матросам. И не мог объяснить себе, зачем защищает этого юного самодержца — не из страха, не из расчёта, а из какого-то упрямого, непрошеного чувства, которое подкралось за год службы под Андреевским флагом.

Крюйс рисковал потерять то, что едва обрёл — место, где его навыки значат хоть что-то, где за верность платят не предательством. В Голландии его клеветали, гнали, готовили к увольнению. Здесь он вице-адмирал, но адмирал без флота, без порта, без страны, которой служит. Царь посылал отряды на берег, чтобы найти «колдуна» с железной лодкой — единственную нить, ведущую к разгадке. Крюйс молча смотрел на воду, где плещется рыба, которой не должно быть в этом сезоне, и понимал: отступать некуда. За кормой — пропасть между веками, а впереди — степь, где через недели появятся ордынские коницы, а с моря — османские галеры. Остаться в живых можно только, если эскадра, что осталась от целого мира, найдёт себе новый берег.