Кирилл Воронов, кризис-менеджер с тридцатилетним стажем вывода заводов из пике, проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой ночной сорочке с вензелями. Его собственное тело осталось в новосибирской высотке, а сознание перенеслось в Ливадию, в октябрь 1894-го, в тело двадцатишестилетнего цесаревича, который через две недели станет последним российским императором. Кирилл не паниковал. Он включил протокол оценки обстановки, подавил нервный смешок при виде кружевного ворота и принял единственно верное решение: играть роль убитого горем сына, молчать больше, чем говорить, и не выдать ни одного жеста, который выдавал бы в нём человека, впервые застёгивающего мундир XIX века.

Против него — не просто придворные интриги, а целая система, выстроенная на предрассудках, личной преданности и отсутствии стратегического мышления. Дядя Владимир Александрович, командующий гвардией, требует полномочий ещё до присяги. Победоносцев, серый кардинал охранительного консерватизма, обволакивает советами, из которых сквозит одна мысль: ты послушаешь. Даже умирающий отец, щедро раздающий последние ключи, предупреждает — никому не верь. Кирилл видит каждый узел, который привёл империю к коллапсу, потому что он видел такое же десятки раз: советский запас прочности, отсутствие модернизации, надежда на чудо вместо плана. Только теперь он не консультант, который уходит после доклада. Теперь клиент — он сам.

Кирилл теряет привычный мир навсегда. Он не знает, сможет ли вернуться, и уже не уверен, что хочет. Но он знает, что через двадцать лет эта империя рухнет в океан крови, если не начать действовать сейчас, в эти часы, пока умирающий император ещё дышит и пока заговорщики ждут депеши из Петербурга. У него нет союзников, которым можно доверять полностью. У него нет времени на ошибки. У него есть только то, что он копил годами: умение находить задвижку, ослабив которую, запускаешь обратный процесс. И ещё одно — чужие руки, которые сами пишут по-французски, и чужие глаза в зеркале, которые больше не выглядят испуганными.