Полина снова рассталась. Виталик ушёл, как и все до него, с обвинениями и обидами, а она осталась с привычным ощущением собственной неисправности. Тридцать с лишним попыток, десятки врачей, упражнения, шарики, техники — и всё впустую. Тело не реагировало. Она рисовала десерты по вечерам, продавала скетчи, мечтала о курсах кондитеров, а по ночам притворялась в постели, потому что правда казалась мужчинам хуже любой лжи. Очередная смена в ресторане, очередной подвыпивший гость с липкими руками — и вдруг зал погрузился в сон, а к ней подошёл рыжий в неприлично фиолетовом костюме и цилиндре. Она не помнит, что было дальше, кроме пробуждения спустя трое суток, увольнения по телефону и татуировки на запястье, которой не было раньше.

Полина всегда считала себя прагматичной. Она вела учёт расходов, планировала карьеру кондитера, не верила в сказки о пропавшем отце-волшебнике, хотя мамин рассказ о летающей посуде и самозамешивающемся тесте хранила где-то глубоко. Но прагматизм не спасал от одиночества, и когда в пакете с вещами из шкафчика обнаружился орех с запиской от «Шляпника», она съела красную конфету. Не потому что наивна. Потому что устала быть сломанной. Потому что врачи разводили руками, а мужчины называли её стервой. Потому что даже если это смерть, она хотя бы будет другой.

Полина оказалась в лесу под чужим небом, с Землёй, висящей в синеве как надувной шар. Надсмотрщик в чёрном балахоне связал её плетью, назвал невестой троих братьев и запер в каморке. Потом ворвался тот самый рыжий — уже без цилиндра, но с руной на лбу, — и за ним двое других: огромный молчун и длинноволосый улыбчивый. Трое близнецов. Трое богов. Один дарит опьянение, другой разжигает пламя, третий владеет камнем и деревом. И все трое смотрят на неё как на свою невесту. Полина не просилась в этот мир, не давала согласия, не помнит обещаний, которые, по словам Шляпника, она ему давала. Но браслет на запястье не исчезает, а мать этих мужчин уже накрывает праздничный стол и расспрашивает о возможной беременности. Сбежать невозможно — дом стоит среди чужой флоры, а планета, которую она когда-то считала родиной, теперь кажется недосягаемой игрушкой.