В зале суда Аркадий Максимович ехал на каталке, держа на коленях старые швейцарские часы с вмятиной у петли. Семнадцать минут оставалось до того момента, когда его сердце должно было остановиться. Прокурор уже закрыл папку, молодые помощники шептались и усмехались во втором ряду, а трансляция шла в прямом эфире. Прокурор открыл папку, положил дрожащую ладонь на холодный край стола и указал судье на время регистрации протокола — за тридцать две минуты до начала допроса. Прокурор перестал улыбаться, когда стало ясно, что признание подсудимого подписано по бумаге, которая лежала в деле ещё до первого вопроса следователя.

Аркадий умер в ту же секунду, когда судья произнёс приговор. И очнулся в чужом теле — долговязом семнадцатилетнем мальчишке с чернильными пятнами на пальцах, которого звали Аркашкой и которому велено ловить комки бумаги корзиной для мусора. Дореволюционная контора присяжного поверенного, пахнущая трубочным табаком и сургучом. За спиной у мальчишки — украденное наследство, опекунство хозяина конторы и привычка тела поджиматься при каждом окрике. Но в голове осталось ремесло, которое он оттачивал всю жизнь: видеть, где у бумаги слабое место, и чувствовать, где человек соврал.

Он взял дело вдовы, от которой отмахнулись двое помощников конторы, — купец с распиской выжимал из неё лавку и товар, завтра должны были прийти с опиской. Аркадий выписал врача, батюшку и аптекаря, тех, кто видел мужа в горячке в день подписи бумаги. Александр Сергеевич, второй помощник, пошёл с ним проверять записи и злился, потому что мальчишка втянул его в игру без права на отступление. Хозяин конторы дал срок до описи. Купец не знал, что за ним уже выехали.