Лада решила, что дом не откроется, пока она сама не попросит, и пошла к воротам первой. Грязь облепила край чужой юбки, ветер ударил мокрыми прядями в лицо, а в кармане звякнул старый ключ с вырезанным драконом. Охранники открыли створки со скрежетом ржавых петель, лошади попятились, и за спиной кучер пробормотал что-то такое, от чего побледнел. Лада переступила порог, и дверь захлопнулась с глухим ударом, отсекая карету, горничную и весь мир, который она ещё утром считала своим.

Она не помнит, как умерла, не знает, почему очнулась в чужом теле с чужим именем и чужими долгами. Мирана Вейрхольд — дочь разорившегося дома, невеста, которую везут к незнакомцу, подпись в чужом контракте. Лада научилась быстро: если в этом мире выживают те, кто быстро учится, ей придётся учиться быстрее всех. Она не героиня, не волшебница, не избранная. Она женщина, которую списали, и которая отказывается вести себя как сломанная вещь.

Эйрен-Гард встречает её не пустотой, а вниманием. Двери закрываются сами, огоньки освещают путь вглубь, голоса шепчут из стен о старых долгах и чужой крови. В доме остались те, кто не сбежал: девочка, прячущаяся за ширмой, сторож, привыкший запирать ворота на ночь, старая ключница, хранящая связку железа как последнюю власть. И ещё кто-то — тот, чьи шаги слышны наверху, чьи золотые глаза помнят, что такое приказывать этому дому. Лада закрывает проломы, считает запасы, требует ключей и отказывается прятаться на кухне, пока дом решает, чья она — пленница или хозяйка.