Элиза лишилась памяти, имени и права на человеческое отношение. Её отправили в ледяную обитель Ньяры не для служения, а для искупления — отбывать наказание за преступления, о которых она ничего не знает. Каждое утро она просыпается от одного и того же сна: солдаты волочат её по разрушенным залам храма к трону, где восседает ледяной арх-Дейвар, и каждый раз он отрубает ей голову молча, словно она не стоит даже слова презрения. Потом она встаёт, моёт полы, стирает бинты, терпит удары старшей смотрительницы и повторяет себе, что всё это справедливо. Что она заслуживает. Что однажды, если будет достаточно смиренной, её примут.

Но Элиза — не та, за кого себя выдаёт. В глубине её сознания живёт голос, который она называет демоном: язвительный, лишённый иллюзий, он высмеивает её надежды и предлагает другие пути. Она отказывается слушать, боясь, что он прав. Боясь ещё больше, что это не демон вовсе, а часть не стёртой памяти — та самая злодейка, которую все здесь ненавидят. Её искренность пугает окружающих, её покорность вызывает подозрение, а способность видеть будущее во снах она скрывает как позорный грех. Когда в стены обители привозят раненого пленника — ирбиса, чьё лицо она узнаёт с закрытыми глазами, — Элиза впервые видит шанс: изменить сон — значит, изменить судьбу. Но для этого ей придётся подойти к тому, кто каждую ночь убивает её без слов.

Дейвар смотрит на неё так, будто она уже мертва. Он прикован к стене темницы, истекает кровью, отказывается от еды и от слов, и всё же излучает ту силу, перед которой тело Элизы помнит страх лучше разума. Она приносит еду, отказываясь от своей, молчит, когда он молчит, говорит, когда он рычит. Каждый день она рискует оказаться слишком близко к тем глазам, которые во сне не знают жалости. Каждый день она отступает на границу камня, за которой он ей грозит смертью. И всё же возвращается — потому что отступить означает признать, что сон неизбежен, что искупление невозможно, что она так и останется сломанной статуэткой, склеенной из чужих осколков. А Элиза не готова остаться сломанной. Даже если путь к целости лежит через руки того, кто сможет её добить.