Барон Шталь потребовал от Лександра Лазаря разговора наедине, и этот разговор оказался не о дуэлях или экзаменах. Отец Эльзы смотрел на него так, словно оценивал лошадь перед покупкой, а потом прямо и без обиняков предупредил: не используй доверие моей дочери, не превращай её в очередную строчку в списке побед. Лександр выслушал, не оправдываясь, и остался с пустыми руками — без обещаний, которые нельзя было бы сдержать, и без попыток убедить человека, который уже всё решил о нём по справкам из архивов. Но когда Эльза выдохнула с облегчением, увидев его невредимым, он понял, что барон ошибся в одном: дочь его не увлечена. Она просто умеет ждать.

Граф Лазарь поджидал сына у того же фонтана, куда минутой раньше увёл его наследный принц. Лександр Затворницкий протянул бокал, предложил перейти на имена и намекнул, что их паритет на третьем этапе был не случаен. Но отец Лександра говорил о другом — о том, что Император недоволен не сыном, а им самим. Доклады о трёх годах пьянства и деградации внезапно обернулись обвинением в сокрытии таланта, в двойной игре, в подготовке тайного оружия. Лександр слушал, как звучит его новая жизнь в чужих устах, и понимал, что изменения, начавшиеся с отчаянного эскапизма, теперь имеют последствия, которых он не предвидел. Принц искал в нём друга или соперника, отец — объяснений, барон — гарантий. А он сам всё ещё просыпался по утрам и проверял, не сон ли это.

Эльза увидела Алисию у каменного фонтана — ту самую, которую сама неделю назад считала угрозой. И сказала Лександру, что ему следует подойти, поговорить, поздравить. Он отказался. Не потому, что не хотел, а потому, что блондинка смеялась, не ища его взглядом в толпе, и это было правильно. Он хотел, чтобы она встала на ноги не как чей-то должник или протеже, а как личность — и теперь она делала именно это, без него. Эльза назвала его архитектором чужих судеб, и в её голосе не было обиды, только констатация, от которой стало немного страшно. Он вёл её в танец, чувствуя биение сердца сквозь ткань формы, и понимал, что барон, отец, принц — все они видят в нём кого-то, кого он сам ещё не уверен, что может сыграть. А ладонь под перчаткой чесалась, напоминая, что тело помнит цену каждого выступления лучше, чем разум.