Безопасник потребовал от Алеф имени, и она поняла: здесь не приветствуют земной этикет, где первым представляется тот, кто начинает разговор. Её белая ментома — цвет чистоты, которой внутри не было совершенно — выскочила сама по себе, когда он надел чёрную. Он решал, оставить её на станции «Афина» или отправить обратно на планету, где чёрная гниль превращала города в автономные анклавы выживания, а ночью безумцы устраивали погромы в бессмысленной попытке привлечь внимание вселенной. Алеф прибыла по благотворительной квоте, хотя безопасник прямо сказал: самый скверный уроженец Безграничья в десять раз полезнее самого одарённого виртуоза с Земли. Ей дали три дня, чтобы услышать Музыку — ту самую, что звучит здесь постоянно и которую уроженцы улавливают за минуты.

Алеф не слышала. Она лежала в четырёхугольной казарме, где силы тают от бездеятельности, и чувствовала себя глухой стеной среди стаффов, которые слышат хотя бы отзвук — достаточный, чтобы просыпаться по беззвучному сигналу и идти на грязную работу. Рядом оказалась Нилли, ожидавшая повторного испытания и живущая страхом еженедельного тестирования. Алеф рассказала ей о семи годах ожидания, о разбитых окнах, о друзьях, которых она теряла. Нилли стукнула её кулаком в плечо и сказала, чтобы та не смела называть себя расходным материалом. В ту ночь Алеф снова блуждала в паутине своего мира — единственном месте, где не нужна была белая ментома, — пока не пришёл Кет, и она вырвалась из тьмы, ухватившись за станционную музыку.

Утром перед тестированием она попросила у безопасника увидеть звёзды. Стена сделалась прозрачной, и космос ворвался в комнату — чёрная гладь, испещрённая точками. Алеф прижалась лбом к невидимой стене, и в тишине, рождённой из тишины, она уловила гармонию. Музыка пронзила её насквозь, тело трепетало, как натянутая струна. Медик, изучавший спектр её мозга, сказал, что она слышит Вселенскую Музыку, что у неё три канала там, где у других один, что внутри неё уже живёт полноценная модель Мира. Но когда безопасник спросил, можно ли её вышвырнуть, медик ответил утвердительно — и лишь потом объяснил, что отправить следовало бы всех остальных абитуриентов. Алеф стояла в коридоре, бросаемая то в жар, то в холод, и шептала себе: что же мне теперь делать. Вопрос оставался без ответа, как и всё остальное.