Марка Ливена прижали к асфальту дулом пистолета, и в этот миг он понял: задержание — ложь, убийство — цель. Солдаты в глухих шлемах окружили его и сестру, агент Стрельников кричал команды, а в голове у Марка метались только два слова — отец, дом. Техника «Они» врубилась сама, кровавая броня накрыла тело, и он рванул вверх, разнося асфальт трещинами. Вокруг загорелись машины сопровождения, посыпались пули, но хуже всего было другое: в это же время отец сражался в их доме, и каждая секунда промедления отдаляла спасение.

Марк вырос беспомощным — без магии, сутулым, с мешками под глазами, пока другие дети аристократов жгли искры из пальцев. Его ломали ритуалами, терпел полицейские облавы, слышал вздохи взрослых вокруг. Потом всё изменилось: сила пришла, уровни полезли вверх, но сам он остался тем же мальчишкой, который запомнил запах горящего поместья и клятву защищать род. Сейчас эта клятва обернулась против него. Крылья за спиной, рога на лбу, чужая магия, которой он не просил — он ломал боевых ботов, рвал гвардейцев когтями брони, превращал поле боя в ад, а в груди рычало нечто, чьи аппетиты пугали даже его самого.

Сестра лежит с пронзённой грудью, дыхание едва заметно. Марк лепит руки к ране, льёт ману, зелье за зельем — ничего. Вокруг снова подтягиваются свежие отряды, в небе ревут конвертопланы, а он прикован к земле, потому что отвести взгляд от белого лица Саши страшнее, чем принять пулю. Побег невозможен, сдача — смерть, но и победа пуста, если рядом никого не осталось. Браслет на запястье шепчет голосом пленённого духа — и вот уже тюремная камера сжимается белыми стенами, и через неделю его выведут на дуэль без магии — противник на пороге четвёртой звезды, а у Марка треснувшее ядро и кандалы на руках.