Сейрис Фейн решает не отпускать золотую латную рукавицу, даже когда висит на стене на одной руке и плечо кричит от боли. Гвардеец внизу орёт угрозы, а она думает о билетах на юг, о доме для брата, о том, что бросить рукавицу — значит потерять надежду. Каменная кладка под пальцами крошится, золото на запястье мешает сгибать руку, но она прыгает вверх, врезается животом в песчаник, цепляется левой рукой — и лезет дальше, пока частицы кварца под кромкой стены не вздрогнут от шепчущего золота.

Она ворует, чтобы Хейден не умер от жажды. Врёт гвардейцам своё имя, но не возраст — потому что возраст ей плевать, а имя — нет. Растит брата на чердаке таверны, среди тараканов и винных бочек, и ненавидит Элроя за то, что тот сдался, перестал ковать ножи для мятежников, стал стеклоделом и теперь просит её быть благоразумной. Сейрис не умеет быть благоразумной. Она умеет лезть на стены, отбиваться кинжалом от троих гвардейцев и заставлять золото шептать о том, что королева их видит.

Королева Мадра правит тысячу лет, и Сейрис мечтает подобраться к ней близко — чтобы убить. Но потом её ловят, и вот она уже связана в подземелье, с переломанными рёбрами и фингалом вокруг глаза, и капитан Харрон, ублюдок, предводитель отряда, спрашивает, где она научилась драться. Она отвечает, что пусть уже вешают. Врёт. Потому что надежда умирает последней, даже когда золото молчит, а брат где-то на улицах думает, что она его бросила.