Зима пришла к Ларнасу не снегом, а водой — штормовыми волнами, свинцовым светом и ветром, который бил в стены старого камня, словно искал слабое место. Гавани опустели, корабли стояли под двойными швартовыми, а дежурные на башнях не всматривались вдаль: в такую погоду море само охраняло остров лучше пушек. Но именно это делало донесения тревожными. Шардал готовился прийти всей мощью, как только весна разрешит морю. Флотские группы ушли к промежуточным гаваням, торговые суда задерживались в нейтральных портах, а внешние храмы сообщали о проверках, допросах казначеев, чужих писцов у ворот. Для простых жителей это оставалось слухами. Для Собора Первого Призыва это стало началом войны.

Аврел Лаорн сидел в старой палате под северным крылом патриаршего дворца, где камень впитывал голоса, а на столе лежали карты морских путей и списки запасов. Он носил белое облачение Предстоятеля Первых Врат, но без прежней пышности — словно носил одежду, как носят холод. На лице не было ни тревоги, ни злости. Только ровное, сухое внимание человека, для которого чужие страхи были не поводом для сочувствия, а материалом для расчёта. Он предложил взять худших — убийц, насильников, беглых каторжников, тех, кого церковный суд уже признал недостойными жизни, — и впустить в их тела сущностей из-за порога мира. Часть сгорит, часть умрёт до завершения переноса. Остальные станут оружием, за которое не пришлось платить лучшей кровью.

Патриарх дал согласие. Аврел отдал приказы: Ронгар — по страже, Мервен — по материалам, Калдис — по молитвам там, где ещё имеет смысл молиться. А внизу, под западным крылом, уже открывались старые двери, запечатанные, казалось, навсегда. Аврел вышел из палаты спокойно, легко, словно заседание закончилось для него в ту минуту, когда слово стало решением. Патриарх остался один среди сдвинутых карт, капли воска и забытого листа со счётом дней до конца штормов. За стеной ударил ветер, где-то хлопнула ставня, и на миг каменная палата наполнилась обычным живым звуком дома, где люди спасают от непогоды дерево и стекло.