Чёрный песок Равилона впивается в сапоги, пока Кассандра тащится между барханами в молчании, общем для троих. Рядом плетётся Джема — её бывшая подруга, которая уже несколько часов не произносит ни слова, а третьим оказался Дух принца Юстиса, лишённый тела и голоса, но сохранивший способность ощущать присутствие других. Они нашли в развалинах дворца ржавые кинжалы и несколько сухих галет, но ни капли воды. Когда на горизонте вспыхнули оранжевые искры скверны, Джема побледнела, а Кассандра улыбнулась — слишком бодро, слишком вовремя, чтобы не выдать тревогу. Она ведёт их по звёздам, называя это интуицией, и даже сама не знает, откуда берутся знания, которые приходят ей в память с поразительной ясностью.

Кассандра привыкла быть той, кого недооценивают. Дочь императора, выросшая в тени дворцовых интриг, она научилась прятать за лёгкостью и иронией то, что действительно умеет. Но сейчас, в проклятом городе, где скверна разрывает линии силы и превращает людей в деструктов, её обычные маски начинают трещать. Она чувствует изменения в себе — жажда и голод отступают, когда она того пожелает, а усталость не касается её так, как касается Джемы. Возможно, ритуал, который прервало изгнание в Равилон, всё-таки сработал. Возможно, она стала Совершенной — тем, кого скверна не может коснуться. Или что-то в ней сломалось окончательно. Каждый раз, когда мысль о Августе всплывает в памяти, серебряное кольцо на пальце колет, а внутри отзывается тёмное эхо, которому она не может дать названия.

Ночью из чёрного песка выползают чудовища. Каменный голем, сплетённый из обломков стен и оранжевой скверны, проходит в шаге от них, осыпая песком и мёртвыми камнями. Позже стая сколопендр размером с телят, загоняет их в тупик, и Кассандра готова выхватить скрытое духовное оружие — последний козырь, который она не желает показывать Джеме. Но твари внезапно отступают, словно упираясь в невидимую преграду, и Джема радостно шепчет о силе древнего девиза. Кассандра хмыкает в ответ, хотя тревога не отпускает. В Равилоне ничто не происходит просто так, и то, что спасло их сейчас, может оказаться гораздо страшнее того, от чего бежали многоножки.