Хакрис спускается по лестнице в кучу хлама, нащупывая ногами собственную пирамиду из мусора. Фонарик тускнеет и мигает, обещая полную темноту среди свалки, где водятся крысы, жрущие резину и кабели. Он нашёл здесь ремонтопригодные экзоскелеты — шанс выбраться из шахты, — и теперь бредёт обратно, жадно пьёт воду из канистры, любуется звёздным небом, которое давно не видел. Красноватая звезда в созвездии пленяет его, пока не выходит Вуржо с перегаром и не отправляет гулять вдоль периметра к дороге, куда должен подъехать бригадир. Хакрис идёт минут сорок пять по каменистой пустыне, садится на ещё тёплую от солнца землю и ждёт. Фары приближаются — но не оттуда, откуда ждал.

Хакрис притворяется полуовощем, мямлит о работе и плане, хотя внутри считает каждый удар, каждое слово. Он помнит больницу, доктора Ниитэйю, капрала с дубинкой, приступы. Он помнит, что такое быть раптианцем среди чужих, чья жестокость — не порок, а развлечение. Его инженерный имплант, возможно, заработал, и это не дар — это приговор, если проверят. Он хочет найти части робота, хочет выбраться из этой шахты, но больше всего хочет не выдать, что помнит, что соображает, что ненавидит.

Его заталкивают в минивэн к директорше Нейле Лиинма и её кузену Жюстену, который ломает ему плечи телескопической дубинкой и предлагает вырезать имплант с мясом. Хакрис молчит, терпит, считает огни за окном. Фарул приехал слишком поздно и согнулся в поклоне. Звёздное небо осталось где-то позади, в пустыне, где земля ещё помнит солнце.