Маршал Шапошников молчал почти минуту, обдумывая услышанное, а подполковник Нагулин ждал, понимая, насколько непросто начальнику генерального штаба поверить в его информацию. Немцы готовят химическую атаку, Московский котёл ещё не прожеван, и вот этот молодой офицер уже предлагает отвечать не химией, а чем-то, что ещё не вышло из стадии экспериментов. Термитные смеси, боеприпасы объёмного взрыва — слова, которые в кабинете на Лубянке звучали почти как научная фантастика. Но Нагулин не улыбался и не оправдывался. Он знал, что времени осталось две-три недели, потом будет поздно.

Нагулин — не генерал, не комиссар, не герой в привычном смысле. Он подполковник, которому Ставка поручает задачи, от которых отмахиваются другие: разрушить мост через Днепр, остановить танковую группу, теперь — обрушить воздушный мост Геринга. За спиной у него не полки и не дивизии, а вычислитель, спутники, и та странная способность, которую немцы уже научились бояться и измерять. Рихтенгден считает его выстрелы, фиксирует пределы, строит ловушки. Нагулин неудобен тем, что думает не тактикой, а системно: не как сбить самолёт, а как заставить люфтваффе отказаться от полётов. Не как ответить химией на химию, а как ответить так, чтобы Гитлер больше не возвращался к этой мысли.

Немцы приготовили для него зарин — нервно-паралитический газ, проникающий через кожу, для которого у него нет защиты. Они уже применили его против зенитчиков под Вязьмой, убив расчёты, пытаясь достать его самого. Ставка отклонила его предложение воздержаться от химического оружия и готовит ответный удар отравляющими веществами. Клейст прорвал фронт, и теперь Нагулин просит возглавить передовую группу прорыва через зараженную ипритом территорию — танковые бригады, усиленные химвойсками, с задачей перерезать коммуникации немецкой танковой группы. Шапошников называет это авантюрой. Нагулин знает, что другого шанса может не быть.