Гордей Шолохов потерял покой с первого взгляда на незнакомку в жемчужном мерседесе. Утренний московский снегопад, отцовский контроль, важное совещание — всё это обернулось пылью, когда он врезался в её машину намеренно, чтобы познакомиться. Вечером же, на юбилее отцовского партнёра, он обнаружил ту же кудрявую незнакомку за столом именинника. Те же ореховые глаза, но теперь между ними стояло расстояние в два стола, за которыми сидела болтливая дочь Сафина, которую отец намеревался ему навязать.

Гордей привык получать желаемое. Спортивное телосложение, семейное имя, уверенность в себе — обычно этого достаточно. Но Вера смотрела на него с высоты собственной загадки, и он вдруг ощущал себя мальчишкой, который подбирает крошки, не понимая рецепта. Он не умеет ждать, не умеет уступать, не умеет отличать настоящий отказ от игры. Его напор — не хищность, а голод, и именно это делало его уязвимым. Он хочет её так сильно, что готов не замечать, чья она на самом деле, и эта готовность ему несвойственна.

Вера уходит с террасы, оставляя его с пустыми руками и горящей кожей. Он стоит в холодном марте, прокуривая сигарету, не зная, придёт ли она. Если нет — он останется с разбитым эго и растущим отчуждением от отца, который толкает его в объятия другой. Если да — он войдёт в чужую квартиру, чужую жизнь, чужие правила, где его привычные рычаги влияния превратятся в пыль. Гордей не понимает пока, что Вера позволила ему войти не потому, что сдалась, а потому, что устала быть одна. Разница между этими двумя вещами способна сжечь их обоих.