Аня решает, что мужу пора уходить, и складывает в чемодан его свитера, разглаживая складки, чтобы заломов не было. Она делает это с каменным сердцем, благодаря тому, что чувства до сих пор отключены, иначе уже билась бы в истерике. Рядом на кровати лежит Маша, а за стеной в своей комнате Никита слушает что-то в планшете. Дима ещё не знает, что его вещи собраны. Он где-то между работой и той, ради которой всё началось, и даже не додумался отключить оповещения на телефоне, так что Аня видела их сообщения. Она сидит за столом с полной чашкой кофе, когда он наконец возвращается, и просит его уйти прямо сейчас.

Аня вышла из профессии, чтобы сидеть с больной дочерью, и провела два года в вакууме семья-дом, пока жизнь проходила мимо. Она умеет готовить три вида салата на один ужин и помнит, где лежит чужой паспорт, но забыла о собственном образовании, о подругах, о том, что квартира оформлена на свекровь. Она верила, что любит сильнее, и чувствовала себя в безопасности за каменной стеной, пока не поняла, что стена стала её собственной тюрьмой. Теперь она должна вернуться в профессию семейного фотографа, катаясь на съёмки с коляской, потому что няня осталась в разговорах, а садик — в отдалённом будущем. Она не хочет быть второй, ненужной, просто для того чтобы была, но и не знает, кем она станет без привычной роли.

Дима предлагает доплатить ипотеку и не делить счета, и Аня соглашается, потому что половина двух миллионов не перекроет два года выплат. Она думает о юристе, о диспансеризации Маши, о том, что Никита вдруг стал грубить, а потом вдруг повзрослел и стал выносить мусор без напоминаний. Дети остаются с ней, ипотека тоже, и какая-то странная свобода, которая пугает больше, чем радует. Дима уходит с чемоданом, и Аня остаётся с кучей проблем, которых у неё всегда было достаточно, но теперь они принадлежат только ей.