Люба проснулась с головной болью, которая приходила в дни авралов — тупой, вязкой, словно расплавленный свинец заливало пространство за глазами. В лаборатории КБ-3 гудели мужские голоса, споря о временных диаграммах и питании, а завтрашний отчёт и приближающаяся комиссия превращали каждый неудавшийся запуск прототипа в цепочку объяснительных и долгих взглядов начальства. Люба сняла очки, потёрла переносицу и смотрела не на ватман с аккуратными линиями, куда уставились коллеги, а на плату под лампой — на жёлтую шершавую пластину стеклотекстолита с серебряными дорожками, которые уже нельзя было стереть ластиком. Мысль пришла почти сразу, и она отмахнулась: слишком просто, слишком очевидно, и интуиция прежде подводила так, что доказывать ошибку приходилось не формуле, а себе.

Она умела молчать так, что споры стихали, и брала в руки старый паяльник с потемневшей деревянной ручкой, который новички не любили за тяжесть и неаккуратность. Люба брала его, как смычок. Мир сузился до кончика жала и ножек микросхемы, до янтарной вспышки канифоли и тонкого дымка, который тянулся к вытяжке, давно не справляющейся со своей работой. Это было не знание из учебников и не расчёт — это было умение, которому не учили словами. Она нашла лишнюю каплю припоя, соединявшую то, что соединяться не должно: не видно глазом, но ощутимо, как заноза под кожей. Одно движение, один выдох — и олово собралась аккуратной каплей, освободив зазор.

Индикатор мигнул и загорелся ровным красным светом. В лаборатории стало так тихо, что слышно было только вентилятор и чьё-то дыхание. Люба встала, взяла сумочку и пошла по коридору, пока каблучки отбивали ровный ритм по паркету, оставляя за спиной редкое удивлённое молчание. Она думала, что короны ей не нужны. Достаточно, чтобы схема оживала, когда она к ней прикасается.