Полина стояла на детской площадке в растянутом пуховике и слушала, как соседка торгуется за грудь — её мужа, пластического хирурга, по-соседской цене. Дима — лучший в городе, к нему очередь на год, а она сварила борщ и вытерла ребёнку подбородок. Ещё вчера она глотала это, как все глотают: декрет, быт, самообман. Но вечером он пришёл с чужими духами на рубашке и следом от помады на щеке. А утром подруга увидела его в ресторане с женщиной, похожей на неё со спины. Дима сказал, что Полина отупела дома.

Она всегда знала, как улаживать конфликты, как встречать VIP-клиентов, как держать лицо. Теперь она держит лицо перед зеркалом в прихожей и не узнаёт женщину с тёмными кругами под глазами. Ревность давно жила в ней, но она называла её гормонами, усталостью, дурью в голове. Она умеет молчать, умеет кивать, умеет делать вид, что верит — это её дар и её тюрьма. Сестра Алена вчера сказала, что мужикам нужно другое. На кухне у Алены стояли две чашки, а во второй — тот же чай, что пьёт Дима.

Полина смотрит на фотографии из тумбочки: Дима и Алена на пляже, их тени, слитые в одну, и надпись «Мое счастье». Она разрывает бумагу медленно, с наслаждением, а потом завывает на коленях посреди спальни, пока в дверях не появляется дочь с куклой. Полина вытирает лицо, улыбается дрожащими губами и шепчет, что она ещё покажет. Утром она позвонит в клинику — записываться на операцию по увеличению груди.