Элиза просывается в чужой постели, в чужом доме, с запахом лекарственного дыма в волосах и болью, напоминающей о том, что она чуть не сгорела заживо. Её спас не муж, который уехал свататься к другой, а тот, кого она боялась сильнее всех — Шахбан, старший брат Мусы, глава рода Зариповых. Он ворвался в пылающий сарай и вынес её из огня, хотя, по правилам аула должен был бы смотреть в сторону. Теперь она под его крышей, под его защитой и под его взглядом — тяжёлым, непроницаемым, от которого хочется спрятаться и одновременно замереть.

Муса не отступает. Он приходит каждый день, требует жену назад, оскорбляет брата, обвиняет в том, чего не было. Шахбан собирает совет рода, вызывает кади, заставляет мужа произнести развод при свидетелях — слово за слово, удар за ударом, ломая привычный порядок, где женщина молчит и терпит. Но и после талака Элиза не свободна: три месяца идда, три месяца под чужой опекой, три месяца в доме, где жена спасителя смотрит на неё с ненавистью, а дочь — с надеждой, что отец наконец обретёт счастье. Шахбан держит дистанцию и нарушает её: появляется у пианино в подвале, когда она играет для девочки, входит в спальню в тот самый момент, когда она стоит в одном полотенце, накладывает повязки на обожжённые ноги, его дыхание обжигает кожу сильнее огня.

Элиза хочет верить, что это только долг главы рода, что забота — не предвестник другого плена, что трепет в груди — только пережитый страх. Но ночью, на балконе появляется Муса со стеклянными глазами и топором в руках, а Шахбан где-то далеко, в городе, рядом с женщинами из фотографий, которые бросила ей в лицо его жена Лилиана. Одна клетка сменила другую, и Элиза уже не знает, что хуже — ненависть, которую видишь, или тепло, которое обманывает.