Хабиба Сатоева застала зиму врасплох. Он вёз будущему тестю новый внедорожник — замену старинной отаре овец, принятой в их краях за невесту, — и уже трое суток не спал, потому что трасса заметала, машины валялись в кюветах, а пробки стояли до второго пришествия. Голодный, злой, с красными глазами, он рванул по встречке на объезд, который навигатор нарисовал тонкой линией через поля. Там, в белом молочном тумане, он нашёл не дорогу, а девушку, застрявшую в разбитой машине и орущую так, будто режут барана. Он вытащил её, закинул на плечо, придерживая за талию, и понёс к своему джипу, хотя она била его по спине и кричала, что сама. Мадина оказалась не из тех, кто молчит в сторонке — она требовала, спорила, доставала вопросами, пока Хабиб не взорвался и не зашипел на своём ломаном русском, что мозг у него уже сдох. Потом она обиделась и заткнулась, и тишина в салоне стала какой-то уютной, почти интимной, хотя он ехал к помолвке, которую откладывал десять лет.

Против Хабиба выступила сама дорога — снежная, хитрая, уводящая в никуда, — и его собственное тело, требовавшее сна и еды. Но сильнее всего оказалась Мадина с её упрямым подбородком, язвительным языком и отчимом-губернатором, чей человек сейчас, наверняка, пробивал номер его машины. Хабиб узнал фамилию и замер: он знал этих людей, знал, откуда они, и понял, что случайная близость здесь опаснее, чем встреча с бандитом. Он решил довезти её быстрее и забыть, но в кафе она позвонила матери, назвала его фамилию вслух, а потом лукаво улыбнулась и спросила, есть ли ему чего бояться. После этого он вышел ещё более мрачным, чем вошёл, а когда она, задетая его внезапной холодностью, невольно спросила, что не так — он не ответил. Просто кинул ей ключи и сказал, что спать.

Мадина вела его кадиллак по заснеженной трассе, крадущая на него взгляды, пока он дремал. Они ссорились о любви и выборе, о русских жёнах и горских традициях, и однажды она резко свернула на обочину, он навис над ней горой, прижал к сиденью и поцеловал так, что она забыла дышать. Потом она влепила ему пощечину, и он отвернулся, смеясь криво, сказал, что вот и поговорили. Теперь они ехали молча, но он постоянно ёрзал, поправлял ремень, ширинку, ворот, и она тайно улыбалась в окно, потому что кого-то проняло сильнее. До курорта осталось немного, до его помолвки — тоже. Снег сменился весенним солнцем, и воздух пах чем-то чудесным, горько-сладким, от чего хотелось скинуть куртку и остаться. Но Хабиб ехал к другой, а Мадина — к друзьям, и каждый километр приближал то, что придётся выйти из машины и сказать прощай.