Лера потеряла ребёнка три года назад, в чужой больнице, одна, и до сих пор не сказала об этом Тамерлану. Она потеряла и шанс стать матерью — врачи оценивают вероятность в пять процентов. И она потеряла ту себя, которая умела хотеть без страха, любить без оговорок, жить без постоянного счёта в голове: правильно ли, нормально ли, достойно ли. Сейчас она носит чужое синее платье, едет к чужим родителям, крутит на пальце кольцо жениха — и каждый вечер ловит себя на том, что смотрит на горы в окне, где их нет.

Тамерлан потерял её по собственной воле. Отпустил, потому что любил слишком плотно, с душением и контролем, с ревностью, которая ломала мебель и кричала в пустых комнатах. Три года он ходил к психотерапевту, считал дни, строил рестораны, чтобы не думать — и вдруг услышал её имя в чужом телефоне. Теперь он стоит у её двери, предлагает работу, которой не существует, целует её в кабинете, пока она бьёт его своими кулаками, а потом сама тянется к нему. Он знает, что откатывается назад, к тому, от чего лечился. Не может остановиться.

Лера лжёт жениху, молчит врачу, прячется за меню в ресторане, где сидит напротив Тамерлана и делает вид, что они не знакомы. Она рискует последним, что у неё есть — иллюзией нормальной жизни, которую она склеила из осколков. Если Сергей узнает, если кто-то скажет, если она сама не выдержит и сорвётся — эта иллюзия рассыплется. И тогда ей придётся признаться: что она не может дать ему детей, что не может отдать ему себя целиком, что три года назад у неё умерло нечто большее, чем просто беременность. Она рискует остаться ни с чем — ни с Сергеем, ни с Тамерланом, ни с собой.