Яра стоит у чаши родового огня, и пламя, которое должно было подтвердить её брак, вдруг выгнулось к ней золотой дугой, будто прислушиваясь к словам, которые она ещё не произнесла. Мортан держит за руку другую женщину, а старейшины торопятся закрыть огонь тёмным покрывалом, пока он не сказал слишком много. В этот миг ладонь Яры сама ложится на живот, защищая то, о чём она сама ещё не знает, но её кровь уже помнит.

Три года она училась быть достойной имени Дайров: ждала у запертых дверей, молчала при обрывках чужих разговоров, верила, что за холодом есть дверь, а не стена. Яра умеет различать оттенки молчания мужа, но сегодняшнее — иное: в нём нет усталости, только законченность человека, который уже выбрал слова и женщину, рядом с которой их произнесёт. Она привыкла быть ошибкой, которую терпят из-за Совета, но ещё не привыкла к тому, что ошибку можно исправить публично, с печатями и свидетелями.

Чаша объявляет о наследнике раньше, чем Яра успевает понять, что беременна, и теперь её не отпускают в дом у восточного озера. Двери запирают, законы читают вслух, а муж, который минуту назад предлагал ей почётное удаление, смотрит уже не на жену, а на потерянную власть, внезапно ставшую недосягаемой. Нокс Эррел, враг рода Дайров, оказывается единственным, кто не называет её ошибкой и не предлагает удобства под замком. Яра выбирает его как временного защитника не из доверия — доверие умерло в этом зале раньше, чем огонь погас, — но из права, которое ей пытались украсть вместе с голосом.