Кит Миллер выходит из Белого дома под ровной вашингтонской моросью, и в кармане у него — завещание, по которому всё его состояние отойдёт Говарду Хьюзу, если он умрёт первым. Ровно так же и Хьюз — ему. Перекрёстное наследование, заверенное нотариусом: стандартная процедура для партнёров, сказали банкиры в Аспене. Но Кит давно научился читать между строк. Он подписал, улыбнулся, пошутил про завещания — и поехал покупать восьмиколёсный лимузин, единственный в мире, чтобы перекрасить его в золотой цвет и ездить на нём по Сансет-Стрип.

Хьюз мечтает скупить Херста, разрушить медиаимперию за одни выходные, сделать это молниеносно и тихо — с благословения самого Эйзенхауэра, которого Кит только что отшутил от неминуемого провала. Двадцать седьмое февраля назначено днём атаки: купонная выплата по облигациям, дефолт, лавина. Но в приёмной у кабинета министра финансов Кит заметил, как чиновники курили и молчали, как их взгляды скользили по коленям Мардж, как лёд таял лишь от одного слова президента. Он понял: в этой игре он не игрок, он фигура. Пока что нужная. Пока что.

А дома, в калифорнийском поместье, рыдает Кристи. Хьюз не думал о резинках, и теперь в ней, возможно, единственная кровь миллиардера. Кит берёт девушку за руку, вытирает слёзы платком, говорит, что она не одна. Но за закрытой дверью кухни, с бокалом вина в руке, он уже считает: наследник, контроль, империя. Кристи молча складывает губами слово «Москва». И Кит кивает. У них есть потайной коридор за гобеленом, шпионские камеры в тематических спальнях, японская комната с сандаловым деревом и костяной игрушкой. У них есть время до двадцать седьмого. У них есть план, который Хьюз не знает и знать не должен.