Лилия Валь решает, что пациент — всего лишь пациент, и прикасается к разорванному камзолу лорда Лоркана Пепла. Его рана дурно пахнет магическим шлаком, а он сам лежит с улыбкой наёмного балагура и предлагает прочесть ей сонет. Она отвечает, что сонеты не зашьют дыру в боку, и берёт зонд. Он не кричит, хоть костяшки пальцев белеют, а потом, уже в тишине, ловит её взгляд и спрашивает, почему она не поинтересовалась правдой его истории про дуэль за честь дамы. Лилия откладывает зонд и произносит, что ей плевать. Впервые за долгое время кто-то ошеломлён её равнодушием. Она выходит в коридор, где пахнет только хвоей, и ловит себя на мысли, которую тут же прогоняет: интересно, он запомнил её имя.

Она — целительница с редким даром, который мог бы открыть ей двери в столичные клиники, но она прячется в приграничном госпитале среди снегов и запаха шалфея. Здесь она нужна другим, потому что лечить чужие раны легче, чем вспоминать свои. Лилия выстроила жизнь из расписаний дежурств и отлаженных жестов, и этот порядок — её броня. Лоркан же с первого взгляда видит сквозь неё: он угадывает беглянку, потому что сам бежит всю жизнь — от имени, от долга, от зеркала. Его страх прячется за платиновые волосы и лёгкую болтовню, а она узнаёт эту пустоту, потому что сама годами хоронила себя под белым халатом.

Младшая сестра Роксана чует в нём ложь с первого взгляда: пепел и сладость, холод после улыбки. Она обещает сидеть в углу с книжкой и стеречь. Лилия смеётся над ребячеством, но сама не замечает, как начинает ждать шагов в коридоре. Потом приходит драконья аристократка в серебристой шубе — его невеста, для которой Лилия пятно на ковре, — и предлагает разумную альтернативу: исчезнуть тихо, без скандала, подальше от соблазнов. Лилия стоит во дворе и чувствует, как земля уходит из-под ног, потому что выбора, оказывается, давно нет. Она уже сделала шаг вперёд, когда вошла к нему в палату, и теперь должна решить — падать или бежать дальше.