Агата моет полы в чужом подъезде, когда дверь лифта распахивается, и девушка с выжженными краской волосами хватает её за косу, таща в кадр прямого эфира. Прислуга — так та называет её подписчикам, требуя продать волосы для свадьбы брата. Агата вырывается, сжимая ведро, и тут из лифта выходит оборотень, спокойно называющий её волосы седыми, чтобы отвадить истеричку. Он смотрит на Агату с интересом, принюхивается, и она чувствует старый, липкий страх — тот, что пришёл с Бестужевым и не ушёл с ним.

Агата хочет просто дожить до родов, не потерять ребёнка, не сломаться окончательно. Она работает там, где платят, ест то, что дают, спит на раскладном кресле в квартире подруги, которая тоже беременна и тоже брошена оборотнем. У Агаты за спиной — институт, который она бросает, мать, которой врёт, и ночи, полные боли в спине, словно что-то пытается вырваться изнутри. Она не удобна никому: ни богатым жильцам, которым нужна невидимая уборщица, ни врачам, на которых у неё нет денег, ни бывшему, который стёр её из жизни одним вечером.

Сириус Бестужев узнаёт о дочери от мальчика-ясновидящего и мчится через всю страну, оставив позади почти убитого врага и разорванные узы. Но квартира Агаты пуста, его информатор мёртв, а в пожелтевшей вырезке из газеты о убийстве судьи Громова — единственная ниточка, ведущая его к тому, кем она была до побега, до памяти, до него. Кто-то уже убирает следы, и этот кто-то смотрит на Агату в больничном коридоре, на её почти незаметный живот, и произносит: до скорой встречи.