Дмитрий не планировал спасать никого в ту ночь. Дождь, пустая трасса, фигура, выскочившая из кустов — всё, что требовалось, это объехать и уехать. Вместо этого он привёз к себе домой мокрую девчонку с испуганными глазами, не зная ни имени, ни правды о том, кто её преследует. Утром она исчезла, оставив лишь смятую простыню и кровь — единственные доказательства, что это не галлюцинация от перегруженности. А перегруженность у Дмитрия серьёзная: отец в клинике после приступа, чужая компания, свалившаяся на плечи, и теперь — приказ жениться на дочери убитого друга отца, девятнадцатилетней наследнице, которая где-то пропала. Дмитрий отмахнулся, дал задание службе безопасности и забыл. Почти забыл.

Неделю спустя, за углом собственного ресторана, он услышал знакомый писк. Та же девчонка, в чужой форме посудомойки, прижатая к стене толстым мужиком. Дмитрий перехватил чужую руку, оттолкнул насильника, увёз её — уже второй раз вытаскивая из чужой задницы, — как сам с удивлением отметил. А потом отец подъехал к дому, обнял девчонку и назвал её Асей Астафьевой. Той самой, что должна стать женой. Дмитрий замер, считая совпадения, а Ася — уже в его доме, уже под его крышей, уже с поднятой на него рукой — отказалась верить, что спасение бывает бесплатным.

Отец называет это защитой. Дмитрий знает свои мотивы лучше: интерес, который не проходит, желание сломать сопротивление, привычка брать то, что никто не отдаёт. Ася видит в нём того, кто воспользовался её беспомощностью, и не отличает от людей, убивших отца. Между ними — не договор, а перемирие, скреплённое угрозами с обеих сторон. Полгода, сказал отец. Полгода, повторяет Дмитрий. Но Ася помнит распахнутый халат, чужие руки, слёзы на подушке, и каждый раз, когда их взгляды встречаются в коридоре чужого дома, оба понимают: счёт идёт не на месяцы. Кто-то из них ошибётся — в слове, в поступке, в оценке другого. И тогда перемирие рухнет, а вместе с ним последняя защита, которую Ася ещё имеет.