Варвара Федоровна оттолкну́ла руку с нашатырём и открыла глаза не в типографии, а под весенним небом, в снегу, среди ярмарочной толпы. Генерал в шинели с золотыми эполе́тами поднял её одной рукой, брезгливо отряхнул юбки и послал заниматься вышивкой. Она встряхнула промокшие бумаги отца и пошла домой — не к себе, а к чужой жизни, где дядя Карл уже сидел в кабинете и ждал подписи под документами об опеке.

Она хотела, чтобы типография работала, отец выжил, а её саму считали за человека, а не за провинциальную дурочку. За спиной у неё — чужие воспоминания: Марина, технический директор, привыкла к срокам и станкам, и Варенька, девятнадцатилетняя баронесса, которая умерла от слабого сердца в сугробе. Две женщины в одном теле, и ни одна не привыкла сдаваться. Корсет давил в рёбра, но держал спину прямой — внешний скелет, когда внутри всё расползается. Она была неудобна всем: дяде, который судил об уме по половому признаку; купцам, которые ждали слёз и оправданий; генералу, который видел в ней лишь повод для снисходительной усмешки.

Вранов появился — уже в кабинете отца, с военным заказом, который она ему не даст выполнить. Дядя ждал, когда кредиторы смолотят остатки. А она мешала краску в фартуке, платила рабочим серебром, учила сиделку переворачивать больного отца каждые два часа и блефовала перед купцом Сиволаповым, читая дату на векселе лучше, чем он сам. Денег хватило на проценты, но не на долг. На заказ, но не на будущее. Ключ от сейфа с доверенностью висел у неё на шее — и это было пока единственное, что у неё было.