Северцев потерял себя за один августовский рассвет. Он проснулся в чужом теле — в молодых, незнакомых руках с чернильным пятном у пальца, в сапогах, что давили и ходили без него, в голове, забитой чужой памятью о калужском доме, отцовских тетрадях, сестрёнке Лизе. А своя, настоящая память стояла за этой стеной чужого, глухой тьмой: он знал, что зовут его иначе, жил он не здесь и не в эти годы, и видел он то, чего этому студенту-политехнику знать не доводилось. Колонна шла на север, в пыль, в жару, в немецкие хутора с готическими вывесками, и он шёл вместе со всеми, не помня, как сюда попал, но помня, куда — и это знание было хуже любой контузии.

Он был офицером без опыта и солдатом без прошлого одновременно. Тело Николая Петровича не знало простейшего: портянки намотать не умело, чины вспоминало с заминкой, устав путало и путалось в невнятных ответах перед ротным. Но вместе с тем эти чужие руки сами собою лезли к нагану, проверяя застёжку кобуры, сами сворачивались в боевую проверку, выученную не здесь и не нынче. Северцев читал карту как родную грамоту — видел мёртвые зоны за амбарами, знал, куда пулемёт поставить не по уставу, а по делу, держал огонь до последнего мгновения, когда другие давно бы выдали себя. Он вёл взвод сквозь немецкий дозор так, что все до единого остались живы — и не мог объяснить унтеру Зотову, откуда это взялось, потому что правда звучала безумнее всякой контузии.

Северцев нёс в себе имя, которое никто вокруг не произносил: Танненберг. Он видел его на карте — крошечный чёрный кружок, мимо которого все вели пальцем не глядя, — и знал, что под ним ляжет армия, вся эта пыльная, голодная, бредущая на север масса людей, среди которых он шагал. Даты плыли и таяли, числа не давались: только общее, тяжёлое, безмерное знание, что катится на них, и что остановить это плечом одного прапорщика невозможно. Он мог лишь готовить своих — не словом, на слово веры нет, а делом: учить отходить врассыпную, беречь патрон и воду, держаться малыми горстями, когда кругом теряют голову все. Малое, незаметное, без музыки. Зато его собственное, а не слепой катящейся истории.