Алексей Громов упал со стремянки в конкурном поле казанского манежа в тридцать семь лет, а очнулся четырнадцатилетним мальчишкой на скошенном поле под июльским солнцем 1971 года. Женщина в платке, которую он ещё не узнал в лицо, тащила его за руку к деревенской избе, а он считал в уме: до ближайшего бассейна сорок километров, до первой секции пятиборья — неизвестно сколько, до Олимпиады в Монреале пять лет. Всё, чему он посвятил жизнь, осталось в другом времени, в другом теле, вместе с титановой пластиной в пояснице и тремя проваленными Олимпиадами.

Он не был рождённым победителем. Узкоплечий мальчишка из пензенского интерната, которого тренер по плаванию спихнул в пятиборье, потому что «потолок» — вот кем он остался в памяти. Двадцать лет он сокращал дистанцию между собой и целью миллиметр за миллиметром, и каждый раз, когда она оказывалась на расстоянии вытянутой руки, что-то ломалось: колено, чужая фамилия в паспорте, дисквалификация, позвонки, административная ошибка. Бывшая жена ушла к маме в Калугу «на неделю», мать звонила по воскресеньям с предложением устроиться на завод, тренеры молчали или уходили в другие клубы. Он научился одному: не терять координацию на переходах между дисциплинами. Но никогда не учился начинать с нуля — в теле, которое не тянет штангу, не видит мишень, не управляет шпагой.

В деревенской избе с потрескавшейся клеёнкой на столе и керосиновой лампой вместо электричества Алексей раскрыл школьную тетрадь и вывел две колонки: «есть» и «нужно». Сорок один килограмм веса против шестидесяти. Ноль подтягиваний против восьми. Пять минут на километр против трёх тридцати. Врачи говорили «спорт под вопросом», мать говорила «хватит», Сазонов, если бы жив, сказал бы, что пятиборец — тот, кто держится. Алексей знал только, что сентябрьские соревнования по многоборью ГТО в райцентре — единственная дверь, которая ещё не захлопнулась. И что в этот раз у него нет права промахнуться, потому что промахов больше не осталось — ни в этом времени, ни в этом теле.