Алиса очнулась в чужом теле, в чужом веке и в чужой беде. Она помнила аварию на горной дороге, свою лабораторию на Алтае, взрослых детей и внуков, а теперь лежала в обгоревшем теле девятнадцатилетней девушки, чьё лицо она не осмелилась разглядеть в зеркале до самого конца. Год — 1885-й, место — Нижний Новгород, а единственная нить, связывающая её с этой жизнью, — молчаливая экономка с чётками в руках и тайной во взгляде. Дом тлел, отец погиб в пожаре, соседская мастерская сгорела тем же огнём, и кто-то явно ждал, что выжившая дочь хранит ключ к тому, что уничтожил огонь.

Она привыкла быть сильной. Семьдесят лет прежней жизни научили её не ждать спасения, а искать выход — из болезни, из нищеты, из чужого взгляда в зеркале. Но здесь сила обернулась уязвимостью: чужое молодое тело не слушалось, память девушки Веры не откликалась, а собственные знания о травах и регенерации кожи казались бесполезными без привычных инструментов. Хуже всего было другое — когда Алиса, отчаявшись помочь упавшей кухарке, прикоснулась к опухшей ноге, из её ладоней вырвалось тепло, и боль чужого человека отступила. Дар, которого она не просила и не понимала, требовал платы — немедленной, жгучей, съедающей изнутри. Марфа, впервые назвав её Верочкой, запретила ей прикасаться к этому снова. Но запреты Алиса слышала всю жизнь, и всю жизнь их нарушала.

Алиса теряет последний оплот — иллюзию контроля. Деньги кончаются, опекун-жених, которого она отвергла, пришёл не за ней, а за местью, назвав её страшилищем, и это слово вскрыло старую рану, которую она думала залеченной навсегда. Она не может вернуться в своё время, не может стать прежней Верой, не может даже умереть достойно — тело молодое, требует еды и сна, а дар требует применения. Каждое исцеление грозит опустошением, каждое молчание — предательством тех, кто приходит к ней за помощью. Она уже поняла: огонь, который сжёг лабораторию отца, не случаен. И тот, кто поджигал, не поверит, что она ничего не помнит.