Алиса удрала от отца, который торговал ею как вещью, и два месяца пряталась за барной стойкой, пока холодный взгляд незнакомца не прижал её к стенке. Тигран приходил в бар каждый вечер, сидел за девятым столиком с охраной и смотрел, пока она не дрожала от злости и страха. Она слушала интуицию, требовала подмены, пряталась в прачечной — а когда рванула в ночь через задний двор, он уже ждал у двери. Похищение оказалось не худшим: хуже то, что в его машине она сама рванула на бегство, сама нырнула в бетонное кольцо на заброшенной стройке, сама потеряла сознание от паники — и пришла в себя под его рукой, с его губами на своих, с языком, от которого она забыла, зачем бежит.

Тигран держит район, но не умеет держать себя в руках, когда она рядом. Он ловит её взглядом, ловит на стройке, ловит в поцелуе — и каждый раз теряет ровный тон, который выстраивал годами авторитета. Алиса ненавидит мужчин, которые считают, что всё принадлежит им по праву сильного: она видела, к чему это привело её мать. Но ненависть путается с тем, как он пахнет можжевельником, с тем, как его рука на затылке смягчает рывок, чтобы она не ударилась о бетон. Она умеет убегать — убегала от отца, от бара, от него через заправку и забор — а он умеет находить, и оба знают, что следующий побег будет труднее.

Она рискует остаться пленницей не только его воли, но и собственного тела, которое предаёт её при каждом прикосновении. Он рискует вскрыть то, что долго держал под ледяной коркой: в его кармане телефон, где контакт отца Алисы записан как «Сволочь», и в его руке — старая судорога, по которой он узнаёт потерю контроля. Отец молчит месяцами, а потом звонит посреди ночи. Тигран отвечает, держа Алису за подбородок, и оба понимают, что молчание кончилось. Никто из них не отпустит — ни он её, ни она себя, ни они прошлое ни одного из двоих.