Карета остановилась у чёрных ворот, и кучер отказался ехать дальше. Эйра Арренская осталась одна на дороге, в руке — чемодан с травами, в груди — кровавая клятва, привязавшая её жизнь к судьбе чужого человека. Она толкнула створку, прошла мимо скелетов роз и вошла в дом, где пахло застоявшейся магией и полынью. Дворецкий провёл её по пустым коридорам, предупредил о хозяине, который кричит и швыряет вещи, и оставил у двери последней комнаты. За дверью что-то разбилось, прозвучал рёв — убираться вон. Эйра вдохнула и толкнула дверь. В полумраке у камина стоял серебряноволосый мужчина в чёрной повязке, прекрасный и озлобленный, и в её сторону полетел тяжёлый подсвечник.

Эйра привыкла бороться за жизни. Она вытаскивала бедняков, которых королевские лекари отказывались трогать, зашивала раны втрое суток без сна, верила, что лечить — значит не сдаваться. Но в этом доме её навыки бессильны: пациент не хочет жить, а клятва не даёт уйти. Она читала ему вслух, потому что книги — единственное, к чему он ещё тянулся. Она приносила отвары, которые он выбивал из её рук. Она видела, как он бродит по ночам, трогая стены, и слышала, как он кричит во сне о погибших студентах. И каждый раз, оставаясь с ним, она ловила себя на мысли, что борется уже не только за свою жизнь.

Деймос Рошхар сломлен виной, а не взрывом. Его глаза целы, но он не видит, потому что видеть — значит признать, что выжил, когда других нет. Эйра нашла это, подступив вплотную, рискуя осколками и гневом. Теперь она должна разобраться, как исцелить того, кто считает себя недостойным исцеления, пока за горами не началась война и клятва не оборвала её жизнь. У неё нет права на ошибку, но есть упрямство — своё и его, — и оно оказалось крепче, чем стены между ними.