Лина решает не дожидаться конца лекции. Она хватает сумку, проходит мимо доски, где стоит пожилой профессор, и выходит в лестничный пролёт, где сердце колотится так, что мешает дышать. Три слова в уведомлении — «Жду на парковке» — без подписи, без приветствия, но она знает, чей это номер, хотя ещё не внесла его в контакты. Десять минут до звонка — пустяк, ничто, — а она уже спускается по ступеням, бросая через плечо извинение, которое сама не слышит.

Лина живёт в пустой квартире на тридцатом этаже, где стеклянные стены стёрли уединение ради статуса. Она привыкла отчитываться перед родителями фотографиями: жива, здорова, завтракала. Привыкла быть трезвой подругой, которая развозит всех домой с вечеринок, потому что алкоголь стал вызывать что-то похожее на тошнотворный страх. Привыкла отшучиваться от назойливости Стаса, который годами пытается дотронуться до неё — а прикосновения чужих рук для неё давно стали липкой пыткой, от которой каменеет кожа. Но на ночной заправке, в синем неоне, незнакомец в чёрном джипе посмотрел на её босые ноги так, что она не смогла завести машину. А в клубе его пальцы, тяжёлые и горячие, проскользнули под край белья — и она впервые не отпрянула. Он забрал её номер сам, взяв телефон из рук и набрав себя, а она до сих пор не знает, как его зовут.

Он стоит на парковке, и Лина понимает, что сядет в машину к человеку без имени, не спросив, куда он повезёт. Она не сказала подругам правду, не сказала себе — зачем ей это нужно. Единственное, что она знает точно: если он коснётся её сейчас, она снова не отпрянет. И это не освобождение, а ловушка, которая захлопнётся без щелчка.