Арина потеряла Богдана дважды. Сначала — когда он женился на другой, хотя она была уверена: нет любви сильнее, чем ее шестнадцатилетняя. Потом — когда поняла, что ее желание избавиться от чужого ребенка сбылось само собой, и это желание оказалось страшнее любой несбывшейся мечты. Она не поехала к бабке-знахарке, не заплатила, не произнесла заклинания. Но задумала — и мир подхватил. Теперь она живет с этим, как с камнем в горле, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть.

Арина — не та, кто убивает. Она та, кто кормит. Ее руки помнят тысячи рецептов, а сердце — одно: как Богдан впервые попробовал ее яичницу и издал звук, от которого она чуть не подскочила. Она пекла для него торты, следила за ним взглядом, писала ему с фейкового аккаунта, пока он не заблокировал ее. Она умеет ждать, умеет молчать, умеет притворяться, что ей шестнадцать и еще все впереди. Но ее шестнадцать — это уже не возраст, а диагноз: слишком рано понять, что такое односторонняя любовь, и слишком поздно научиться от нее отказываться.

Богдан остался в ее жизни. Не как муж, не как возлюбленный — как тень, которую она кормит своими тортами, когда он приходит к Сашке. Как вопрос, на который она боится отвечать. Как призрак ребенка, которого она не убивала, но чья смерть легла на ее совесть тяжелее любого приговора. Арина выросла, стала кондитером, обзавелась квартирой и репутацией. Но внутри нее все еще шестнадцатилетняя девочка, которая стоит на кухне и чувствует, как пол проваливается под ногами, когда вспоминает, как он называл ее волшебницей.