Лаки проснулась от чужого взгляда, хотя в комнате должна была быть одна. Соседка по общежитию уехала к парню, дверь заперта, охрана на входе — а на стуле у кровати сидел огромный парень в тяжёлых ботинках, скрестив ноги и сложив руки на груди. Он не прятался. Смотрел, как она спит, и чувствовал себя у себя дома. Лаки узнала его — тот самый, что бил человека до смерти на лесной поляне, а потом прижал её к дереву, пока кровь ещё капала с его рук. Теперь он сидел в её комнате в женском общежитии, куда мужчинам вход воспрещён, и молчал. Говорил через синтезатор в телефоне, голос которого резал нервы, как скальпель по живому.

Его звали Феликс Савровский, и это имя гремело в стенах универа, куда Лаки приехала учиться — не искать альфу, не становиться чьей-либо омежкой, а просто получить образование, которого не было на Севере, где мать работала в две смены, а отец поднимал руку. Универ заманивал грантами и перспективами, но оказался ловушкой: омежки здесь были товаром, а правила — бумажкой для тех, кому правила не писаны. Феликс приносил конфеты ручной работы и вино в студенческую кружку, лез в женскую душевую, блокировал дверь шкафом — и всё равно находил путь. Он говорил, что не причинит вреда, но его обещания звучали как приговор, а присутствие, тяжёлое, горячее, обжигающее, заполняло пространство до отказа.

Лаки пыталась бежать, скрываться, баррикадироваться. Она подавала документы в другие институты, мечтала о нормальной жизни, где тело принадлежит только ей. Но каждый вечер она знала: он придёт. И каждое утро она просыпалась с вопросом — сколько ещё она сможет отказываться, прежде чем линия на песке сотрётся, а волна, которую она не в силах остановить, накроет берег.