Марк передал просьбу: Лиза просила переводчика для похода в галерею. Амир отпустил помощника и вышел из машины посреди манхэттенской пробки, хотя ехать оставалось минут десять. Два года в Нью-Йорке превратили его в человека, который платит за невкусную еду и лицемерные улыбки, который скучает по берёзам, но не может назвать эту тоску по-настоящему. В клинике доктор Майклз заговорил о детях — странный разговор перед анализами. Амир вспомнил сына, которого официально отказался признавать, и ответил, что ребёнок есть. Новость о бесплодии отозвалась пустотой в груди: он никогда не хотел детей, но сейчас, когда возможность исчезла окончательно, понял, что уже потерял единственного.

Вечером в пентхаусе на Пятой Авеню Лиза устроила очередную сцену ревности. Амир смотрел на неё в шёлковом халате и думал, что очарование прошло быстро, оставив пустоту, которую он пытался заполнить Моникой и другими. Но любовницы надоедали так же, как невкусная еда и белозубые улыбки. Он объявил о возвращении в Россию, не обсудив с ней. Лиза заплакала, напомнила, что он сам увёз её в чужую страну, и Амир не стал спорить. Это был его крест, но ноша давно перестала быть привычной. Он вышел на террасу с бренди, огни чужого города перед ним.

Амир открыл сундук-мини-бар и налил себе второй стакан. Воспоминания о Москве, о Лейсан, о сыне на руках — всё это он запретил себе, но память не слушалась. Время стирало детали, смягчало контуры, но оставляло яркими именно те моменты, от которых хотелось отвернуться. Он знал, когда и как всё сломалось. Картина стояла в голове чётко, как фотография. Чтобы понять, как оказался здесь — пустым, ненастоящим, ненужным — ему предстояло прокрутить её сначала.