Майор Кондратьев получил звонок, от которого хотелось бы отмахнуться. На запасных путях обнаружили вагон с заключёнными, которых не признает ни ФСИН, ни сама станция. Состав, пригнавший его, не числится в документах, а пломбы на дверях — советские, давно снятые с производства. Внутри сидят десять человек в тулупах и бушлатах, с нашивками, которые не разобрать во мраке. Один из них, Холопов, называет год рождения 1914-й и статью из УК РСФСР. Лейтенант Леферов ещё не знает, что архив пришлёт документы об аварии 1953 года, где всех тридцать пять пассажиров этого вагона посчитали погибшими.

Кондратьев — человек привычки, привычки к рапортам, к премиям, к тому, что любая загвоздка разматывается по инструкции. Он стучит ручкой по столу, когда нервничает, и верит, что за каждым чудом стоит чей-то косяк. Леферов моложе, читал о бритве Оккама и хочет верить, что самое простое объяснение — истинное. Но в вагоне, где пахнет гарью и железом, где люди едят кашу и говорят о Хозяине, простых объяснений не осталось. Холопов смотрит на них без страха, с той покорностью, которую не вытравить ни пытками, ни годами, и это пугает сильнее любой угрозы.

Кондратьев стоит среди пепла на полу вагона и понимает, что прикоснулся к чему-то, что не укладывается ни в один протокол. Леферов видит, как первый снег ложится за окном на мокрый асфальт, и думает о тридцати пятерых, которых не нашли. Автоматчик в балаклаве ждёт приказаний, прижимая оружие к груди. Они не знают, что делать с людьми, которые уже умерли, но ещё едут.