Анфиса потеряла родную Николаевку — остались только голоса, которые она передаёт внучке у трещащей печки. Теперь она рассказывает о доме у оврага, куда молодая семья въехала за копейки, не зная, почему местные шарахаются от той избы. Печь в нём оказалась живая: стоило родителям выйти во двор, из-под кирпичей выползал белый уточок с золотыми краями перьев, и мальчишка трёх лет, осунувшись от тоски, снова оживал. Печники лазили, соседи дышали в сенях — щели не нашли, а птица приходила только к одному ребёнку, и пряталась всякий раз, когда взрослые возвращались.

Анфиса — не сказочница, а портниха за старой «Зингер», которая шьёт ситец и хранит чужие страхи, будто сама их пережила. Её голос тих, потому что эти истории не для красного словца: люди говорили о них негромко, боясь потревожить невидимое. Она знает, что рациональный взгляд на такое не ложится, и всё-таки передаёт — слово в слово, как слышала от матери. Для неё степь не пустыня, а место, где память дышит сквозь стены и старые кирпичи помнят тех, кто их заложил.

Внучка, болтающая ногами на табурете, всё это впитывает — и уже не сможет отличить, где кончается городок под перекати-поле и начинается то, что не поддаётся объяснению. Анфиса отпускает слушателя с выбором: верить или нет. Но после такого вечера у печки просто уйти не получится — степной ветер за окном сам напомнит о птице, которая ждёт невинной души.