Марина потеряла веру в себя за один коридорный виток. Сначала Пашка назвал её бампером и ледоколом, а Егор — тем античным богом, которому она когда-то позволила присниться — подхватил, сравнив с невестой-тростинкой и приказав шевелиться быстрее. Она ушла в туалет не плакать, а глотать кровь от прикушенной губы, и когда вышла — услышала, как он обсуждал её вес с Кристиной. Потом Кристина пришлась вплотную, и Марина, та самая медсестра, которая вытаскивает людей с того света, стала для них преградой на пути к спасению.

Марина привыкла, что её ценят за профессионализм, но меряют сантиметрами. Её руки без промаха попадают в отёкшую вену, её сила ломает ребра при массаже сердца — и всё это ничего не значит, пока она не вписывается в чужую картину мира. Она крепче других, выносливее, надёжнее, но именно поэтому ей тяжелее: она не может сломаться, потому что от неё зависят чужие жизни. А Егор — тот, кто видел в ней только габариты, — оказался тем, чьё сердце она запустила своими руками, своим телом, своей яростью.

Егор упал в ледяную расщелину, спасая чужую жизнь, и вернулся сломанным. Марина держала его ладонь в реанимации, когда он открыл глаза и вырвал руку с отвращением — он не узнал её, думал, что рядом Кристина, а проснулся в аду собственного позора. Теперь он смотрит на неё иначе, но она не верит: слишком много слёз вытекло в туалет за больничной дверью. Марина рискует остаться в этой подозрительной тишине, где каждое прикосновение кажется ошибкой, а каждый взгляд — лекарственным галлюцинозом. Она может прогнать его, прежде чем он успеет доказать, что лёд в его глазах растаял не от гипотермии.