Саша решает, что Юра для неё умер, и пытается уйти из кабинета Егора, пока тот не заметил её за фикусом. Но живот уже не прячется, и взгляды врезаются друг в друга — Юра смотрит в глаза, потом на тыкву под сердцем, снова в глаза. Никто не сказал ему о беременности. Она прощается со спутницей Юры, не обращая на него внимания, садится в такси и приказывает себе дышать. Тридцать четыре недели, тройня, отец — прокурор, который отправил её папу за решётку. Она гладит живот и шепчет, что у каждого уже своя жизнь, но в голове крутится одно: она мечтала, что он будет мучиться, а он вернулся с девушкой и загаром.

Саша вынашивает не просто детей — она вынашивает доказательство, что он ошибся. Что наказал невиновного. Что на его совести — не только её отец, но и то, как они разорвали друг друга на части, не успев ничего объяснить. Она не прощает, не забывает, не подпускает. Но когда он кладёт ладонь на её живот и чувствует шевеление, она замирает. Когда он наливает ей молоко в стакан, потому что она захотела именно так, она ловит себя на том, что улыбается. Она хочет ненавидеть его до конца, а вместо этого просит помощи для кота, и он приезжает за пятнадцать минут, и она красит губы в ожидании.

Юра вернулся в город ради своего дела, своей карьеры, своих счётов с прошлым. Но Саша стоит между ним и всем этим, как стена из стекла — прозрачная, но непробиваемая. Он не знает, что дети его. Не знает, что она рылась в деле отца и зашла в тупик, откуда выход — только через него, через прокурора, которому она не верит ни на йоту. Она боится, что он снова всё перекроет, пересчитает, вынесет приговор. Он боится, что она уже всё решила без него. А между ними — три сердца, которые ещё не знают, что их папа — прокурор, а мама никому не призналась.