Таксист потребовал, чтобы она вышла из машины. Два часа Лида просидела на заднем сиденье, глядя на дом, где прожила почти одиннадцать лет, и не могла поднять руку, чтобы открыть дверь. Она вернулась без иллюзий — бросила мужа и дочь ради призрака из прошлого, за две недели успела испытать всё, что обещало счастье, и теперь знала: ничего не вышло. Ноябрьский холод пробирал сквозь пальто, а она всё повторяла про себя одно и то же, словно молитву, которой не знала. Простите. Только прости.

Вадим открыл дверь, чтобы вынести мусор. Увидел жену — и лишь сжал пакет покрепче, будто в нём было что-то хрупкое. — Проходи, — бросил он. На кухне он сел не рядом, а на табуретку, и это расстояние сказало о многом. Он предложил ей поесть, разогрел картошку с котлетами, налил чай — всё спокойно, по-хозяйски, без единого крика. Потом сообщил, что они разведутся так, чтобы десятилетняя Арина не пострадала. Лида съела всё до крошек, не чувствуя вкуса, и поняла, что страх перед сценой, перед ударами, перед выгоном — это был детский лепет. Настоящий ужас — это холодная забота человека, который уже отпустил.

Лида лежала ночью в спальне, ходила из угла в угол, рвала салфетки, пыталась вспомнить, когда последний раз сама застилала постель. Вадим спал в кабинете на новом диване, который заказал, пока её не было. Утром она испачкала кухню, пытаясь приготовить завтрак — омлет, овсянку, сырники, — и слышала, как он объясняет дочери, что мама вернулась из командировки. Арина поверила. Пока что поверила. Лида смотрела, как Вадим застёгивает пальто, и понимала, что он уже начал строить жизнь без неё, аккуратно, по пунктам, как расставляет кнопки на пробковой доске. Она осталась стоять посреди грязной кухни с ошмётками бумажных салфеток в руке, и единственное, что приходило ей в голову, — это то, что она не знает ни одного способа вернуть то, что разрушила собственными руками.